Содержание

Для удобства читателей, а также собственного (ибо я отличаюсь великой склонностью всё систематизировать), я составил навигацию по содержимому журнала; она будет дополняться и пополняться.

Как было замечено, некоторые из используемых мной названий для постов весьма вызывающи, иные же откровенно кликбейтны и порой достойны самой жёлтой прессы. Всё дело в профдеформации: однажды я завёл канал на Яндекс.Дзене, где ни одна запись никогда не будет замечена, ежели не будет названа как-либо максимально броско. С тех пор мне так полюбилось раздавать именно такие названия, что я решил делать это и в дальнейшем.

Collapse )


Воспитываем сверхчеловека (окончание)

(Начало здесь.)

Вера и разум. Очень важно, чтобы выдающийся человек был умён, затем необходимо, чтобы у него наличествовала мораль; выражаясь словами Аристотеля, ему нужно обладать как этическими, так и дианоэтическими добродетелями. Нам надо выяснить, способствует ли чему-либо из этого религия, или же напротив.

В наши дни последствия цивилизационного провала, известного как Средние века, практически преодолены, и мракобесия вокруг всё меньше; воздухом свободы совести вновь, как и во времена Античности, можно вздохнуть полной грудью. Поэтому сейчас мало кто из тех, кто действительно не верует, склонен это скрывать, а из этого следует, что статистика, измеряющая отношение к религии, в целом достойна доверия.

Рассмотрим теперь, как же учёные связаны с религией; предсказуемым образом вы найдёте немного среди них тех, кто обозначает себя верующими. Как отмечает Докинз, в наши дни «попытки непоколебимых сторонников религии найти действительно выдающихся, современных, верящих в бога ученых граничат с отчаянием и тщетой своей напоминают гулкие звуки, доносящиеся при выскребании остатков со дна бочки»; он также замечает, что «в соответствии с ожиданиями американские учёные оказываются менее религиозными, чем население в целом, а самые выдающиеся учёные являются самыми нерелигиозными из всех» (Докинз, 54). И действительно, в сообществах лучших из лучших учёных немного верующих: в американской Национальной академии в Бога верит лишь 7%, а в английском Королевском обществе — 3% их членов.

Collapse )

Воспитываем сверхчеловека (начало)

Только нездоровые души нуждаются в христианстве
Порфирий, «Против христиан»
В каждой деревне есть светоч — учитель, и огнетушитель — священник
Виктор Гюго

Нищета эгалитаризма. Равны ли люди между собой? В наши дни очень многие хотят верить, что в общем и целом всё именно так и обстоит. Важнейшую роль в предотвращении встречи этой веры с суровой реальностью играет диалектика, — я говорю о древнегреческом искусстве доказывать свою правоту любой ценой, невзирая на факты. В своё время на одной из своих лекций Гегель сказал сакраментальное «если моей теории противоречат факты, то тем хуже для фактов»; в наше время эта фраза стала чем-то вроде гимна для «левых» всех мастей, как можно условно назвать тех, кто является убеждённым сторонником эгалитаризма любой ценой.

В действительности люди очень даже различны, более того, следует быть с собой честными: большинство из них не является сколько-нибудь выдающимися людьми. Скорее напротив — они представляют из себя достаточно пассивную, инертную массу. Это не было секретом уже для Гераклита, который, согласно Проклу, «справедливо поносит чернь как безмозглую и безрассудную»; ему прекрасно было известно, что «многие дурны, немногие хороши» (Diels 22.104a DK). Гераклит презирал многих, исключая Бианта, одного из греческих семи мудрецов, который, если верить Стобею, в свою очередь, полагал, что «многие плохи», или, иначе, «подавляющее большинство людей весьма скверны» (Diels 10.6.1).

Всё это отлично понимает и доктор исторических наук Сергей Волков, посвятивший свою жизнь изучению мышления элитных слоёв человеческого общества, который прямо заявляет, что «у абсолютного большинства его никаких самостоятельных мнений быть просто не может», а, скажем, соцопросы показывают исключительно «эффективность воздействия чьей-то пропаганды». Доля же тех, по Волкову, кто, скажем так, умеет мыслить самостоятельно, невелика и составляет проценты от общей численности.

Collapse )

Правда ли, что СССР был воплощением утопии Платона? (Окончание)

(Начало здесь.)

Утопия Платона, по Асмусу, несильно напоминает коммунизм ещё и потому, что там «высшие классы … только потребляют то, что производят люди другого класса — работники, в руках которых сосредоточены орудия производства» (там же). Здесь первые сомнения в искренности Асмуса постепенно начинают приобретать характер твёрдой уверенности, ведь, как известно, номенклатура в СССР как-то так и обирала простых граждан Совдепии; все те невзгоды, связанные с товарным дефицитом и отсутствием элементарных удобств, которые были в СССР повсеместны для простого люда, никак не затрагивали высшую партийную прослойку. По мере чтения приходит понимание, — или Асмус совершенно не понимал, что его критика «мнимого коммунизма» производит обратный желанному эффект, и был, как следствие, либо весьма глуп, или же вовсе не так прост.

Collapse )

Правда ли, что СССР был воплощением утопии Платона? (Начало)

Философия берёт своё начало в Древней Греции, а некоторыми считается, что там же она и заканчивается; приходилось даже слышать мнение, что уже Платоном вопросы бытия были рассмотрены настолько подробно, что все философы, что были после него, по сути, занимались лишь пространным комментированием его тезисов. 

Утопия Платона не сильно отличалась от знаменитой антиутопии Джорджа Оруэлла
Утопия Платона не сильно отличалась от знаменитой антиутопии Джорджа Оруэлла

Платон и утопия. Что может быть сложнее и интереснее, чем философия? Вероятно, попытка объяснить её неподготовленному человеку; однажды, пытаясь пересказать простыми и понятными словами теорию идей Платона, мне пришлось прибегнуть к сравнениям, включающим такие понятия, как параллельные измерения, голограммы и всякое подобное. К счастью, политическая философия куда проще прочей, пусть даже та, что вышла из-под пера самого Платона. Одна из самых главных идей этого философа как раз чисто политическая; она высказана в диалоге «Государство» (он же «Республика» или, реже, «Полития»), и описывает проект утопии — идеального, по мнению философа, общества. Впрочем, термин «утопия», в наши дни ассоциирующийся с чем-то запредельно абстрактным и априори невоплотимым в жизни, для Платона таковым не был. Верно заметил по этому поводу историк Роберт Виппер: «когда Платон презрительно отзывается о всех существующих формах, изображает кружок своих единомышленников высоко парящим над жалкой земной юдолью, очень и очень многие готовы верить ему и считать его мечтания вполне отрешенными от жизни. Однако подобное заключение весьма ошибочно. Платон ни на минуту не упускает из виду окружающей действительности, и все его будто бы отвлеченности немедленно могут и должны быть переводимы на самый реальный язык. В Афинах было в 60-х и 50-х годах IV века множество людей, сочувствовавших церковно-олигархическим идеям Политии, но выражавших соответствующие желания лишь в несколько иной форме» (Виппер, 516).

В действительности же для Греции того времени создание полиса, живущего по выточенным Платоном лекалам, не было чем-то невероятным; возможно даже, что Платон даже собирался вместе с учениками основать такую утопию, на деле проверив её жизнеспособность, а в поздних «Законах» философ даже высказывает конкретные рекомендации по тому, где же расположить будущий идеальный город. Подтвердить теорию практикой Платону, однако, не удалось; но, быть может, то, что не сумел создать философ древности, создать всё-таки удалось, пусть и гораздо позднее? Ведь существует же мнение, согласно которому СССР стала воплощением многих идей Платона. Насколько оно верно?

Collapse )

Секта свидетелей девственности

Как известно, кто владеет настоящим, тот владеет прошлым; часто можно увидеть, как искусственно удревняется, приписывается давно ушедшим временам то, что верно исключительно для текущего момента. Сама современная прошивка мышления порой совершенно мешает понять, что в древности жили и мыслили порой совершенно не так, нежели сейчас, или же не так, как того бы хотелось. По правде, сама по себе древность не особо-то и интересует тех, кто вроде как мечтает отвергнуть modernity и восприять tradition; традиционалистами этого сорта применяется метод, который был популярен уже в Афинах IV в. до н.э., где прошлому приписывали все самые смелые идеи того времени, например, евгенику, коммунизм и феминизм «находили» в более ранней Спарте. Для таких людей как Платон и Ксенофонт «прошлое — больше не прошлое, а настоящее, каким его желали бы видеть, это то, что можно противопоставить неотвратимости развития»; они, по словам Роберта Виппера, «смело переносят теории наилучшего общественного строя и проекты реформ в виде идеальных картин на глубокую древность». Обычай этот счастливо дожил до наших дней: согласно формационной теории марксистов, первейшей стадией, на которой находилось человечество, был т.н. «первобытный коммунизм», в который партия и желала вернуть всё человечество (к счастью, неудачно).  

Collapse )

Борьба с абортами под видом чадолюбия

Изучив риторику так называемых правых в пользу запрета абортов, за который они так агитируют, мы с удивлением обнаружим, что они разгуливают в личине защитников жизни детей, к коим относят и нерождённые эмбрионы, и полагают, что защищают донельзя традиционные ценности. Однако никакой традиции в этом их отношении к детям нет, напротив, оно донельзя прогрессивно. 

На протяжении практически всей истории человечества дети не считались особенно за людей, напротив, их полагали недочеловеками, теми, кому только предстоит заслужить так именоваться. К ним относились как к предмету мебели, и избавлялись безо всяких лишних переживаний: инфантицид практиковался на самую широкую ногу как в классической древности, так и в Средние века: по словам историка Уильяма Леки, тогда он сопровождался «совершеннейшей безнаказанностью, подобные случаи отмечались в литературе с самым ледяным равнодушием, и, как минимум в случае, если родители были голытьбой, полагались простительным прегрешением»; при этом немногочисленные голоса философов и богословов практически не были слышны. Только сейчас их увещевания, призывы вспомнить о том, как сурово некая книга иудейских легенд осуждает аборты и инфантицид, дошли до массового слуха; таким образом, мы в очередной раз убеждаемся, что христианизация Европы в Средневековье была донельзя поверхностной, а здравый смысл ей умудрялся кое-как противостоять, и только сейчас, в наши дни, отравленная Европа, наконец, перестала сопротивляться этому яду. Иными словами, эти пресловутые правые сражаются на передовой, их донельзя трудно назвать консерваторами, тогда как сторонники абортов могут припомнить, что данная практика была совершеннейшей нормой уже в Античности, и, таким образом, сами неожиданным образом станут защитниками подлинной традиции.

Collapse )

Девственность? Какая девственность?

Древние греки не питали никакого интереса к такому понятию как «девственность». Собственно, им даже не было известно такого слова. Имеющееся у них παρθενία, которое когда-то так переводили, на деле в самую последнюю очередь относилось к физическому состоянию женщины, не имевшей ещё половых контактов. Фетишизация телесной девственности грекам нимало не была свойственна, исследователи отмечают, что «у нас нет свидетельств того, что дохристианские греки придавали какое-либо культурное значение неповреждённой девственной плеве, или гимену», о deflower'ации, «срывании цветка», они не имели представления; а кроме того, не оставили ни одного описания того, как παρθενία можно определить, обнаружить. 

Только во II в. н.э., после веков деградации и ориентализации, Ахиллес Татий впервые упоминает «странную идею, будто παρθενία может быть доказана», «проверка девственности для Левкиппы и Мелиты есть нечто совершенно новое, ничего подобного мы не встречаем в более ранней греческой литературы». Выражение «подарить παρθενία», казалось бы, знакомое и нам, у греков несло исключительно иносказательный смысл. Известен анекдот, переданный Псевдо-Эсхином, юмор которого заключается в том, что его герои буквально поняли это высказывание, вообразив, что παρθενία можно отдать или забрать при помощи полового сношения, что смешно, ибо это, как знает любой грек, не так.

Таким образом, παρθενία, как прямо отмечается специалистами, есть когнитивная категория, иначе говоря, абстракция, условность, договорное понятие. До в чём-то схожей мысли дошли в последние десятилетия современные феминистки, пока ещё, впрочем, не очень уверенно, именующие девственность «социальным конструктом». Как мы, впрочем, видим, для греков эта мысль, сейчас кажущаяся экзотичной и передовой, была совершенно естественной, являлась нормой вещей.

Collapse )

Национализм конспирологический


Одной из ключевых идей нынешнего «интеллектуального русского национализма», который, начиная с нулевых, создавался на страницах ЖЖ, является конспирологическая теория, согласно которой в ходе большевистского переворота Россия утратила независимость и стала тайно управляться из Европы колониальной администрацией, иначе говоря, стала криптоколонией или же колонией де-факто. Надо сказать, что мысль эта отнюдь не отличается новизной: уже один из ранних славянофилов Алексей Хомяков постулировал нечто подобное; он заявлял, что в ходе петровских реформ Россия превратилось в нечто вроде виртуальной колонии Запада. Как видим, идея одна и та же, сменился лишь акцент, и если раньше потерю независимости связывали с отказом от «своего, особого пути», то теперь всё стало с точностью до наоборот, и причиной её указывается отклонение от европейского образца, поскольку ныне тезисом вооружились скорее западники.

Идею эту принять общественности оказалось тем легче, что теории заговора, начиная с советских времён, стали неотъемлемой частью отечественной внутренней политики. Обывателям с тех самых пор усиленно предлагалось видение страны в виде крепости, перманентно осаждённой врагами, а также, что ещё более важно, наполненной незримыми диверсантами. Понятие «вредительства» обозначило возврат к магическому мышлению дологического человека: теперь запрещено было считать, что нечто дурное может произойти просто так, за этим всегда наказывалось видеть диверсию, реализацию вражеского злого умысла; иначе говоря, во всех грехах винили Обвала-Снежка a.k.a. Эммануэля Голдстейна. Большевики, захватившие власть, не понаслышке знали о том, что могут сделать со страной иностранные агенты, и потому активно раздували градус конспирологического невроза. Ничего не поменялось и в наши дни, и в РФ власти всё так же старательно отыскивают cui bono. Неудивительно, что такая почва оказалась донельзя плодородной для различной конспирологии; в последние годы статистика показывает устойчивый рост интереса к подобной литературе.

Collapse )

О критике источников

Неискушённый любитель истории, как оказалось, имеет очень смутное представление о том, чем занимаются историки. Желая приобщиться к их сфере деятельности, он обычно берёт какого-нибудь Светония или, скажем, Диодора либо Плутарха, и начинает выбранного автора штудировать, заучивать, а после завершения этого процесса, довольный собой, начинает воображать себя знатоком истории изученного периода. Таким образом, по мнению такого обывателя, история представляет собой нечто вроде сорта беллетристики, вариантом художественной литературы, в которой есть сюжет, и его надо накрепко запомнить, а затем повторить, это-то и будет та самая историческая наука. Что же тут может быть ещё? Неужели он и без того мало сделал, вычитав такое большое произведение во времена, когда «лонгридом» именуется что угодно длиннее пары предложений?

На самом же деле историки, конечно, заняты совсем другим; они регулярно задаются вопросом «Что мы знаем и почему мы думаем, что это знаем?». Для них нет более важной дисциплины, чем так называемое источниковедение, или, иначе, критика источников. 

Collapse )